Domine Deus, firma fide credo
et confiteor omnia et singula quae
sancta ecclesia Catholica proponit,
quia til, Deus, ea omnia revelasti,
qui es aeterna veritas et sapientia
quae nec fallere nec falli potest.
In hac fide vivere et mori statuo.
Amen.
Разносился по часовне чистый молодой женский голос. Не чувствуя ни веса доспехов ни веса оружия она стояла преклонив колени перед грубым деревянным распятием. Страницы библии, что лежала перед ней, будучи прочитанной уже не одним поколением служителей церкви, были плотно сомкнуты, ибо не имела она нужды вспоминать слова, что шли из глубины сердца, облаченные в молитву.  Actus Fidei - акт веры, вера пропитывала слова, воздух и казалась осязаемой. Выглянувшее из-за облаков восходящее солнце затопило часовню, его лучи отразились от идеально чистой, отполированной рукояти чейнсворда и режущей кромки жестоким непреклонным блеском освящённого металла. Следовало прочитать ещё, по крайней мере, две молитвы и после того как дух будет идеально чист, можно будет отправиться к канонессе для уточнения наличия изменений в распорядке наступившего дня.

Domine Deus, spero pergratiam tuam
remissionem omnium peccatorum, et
post hanc vitam aetemam felicitatem
me esse consecuturum:
quia Тu promisisti,
qui es infinite potens,
tidelis, benignus, et misericors.
In hac spe vivere et mori statuo.
Amen.

Слух уловил чужие шаги и тихий едва уловимый шелест длинного плаща, когда его обладатель занял место рядом с ней. Не сокрытая под металлом плоть мягко коснулась камня  в коленопреклонение пред святым символом. Она не стала оборачиваться, чтоб посмотреть кому принадлежал монотонный негромкий голос, несущий в себе усталость. Ныне с уст её срывались слова Actus Spei -Акта надежды, надежды на то, что придёт время её воссоединения с самым бесконечно могущественным, надёжным,  добрым, и милосердным, по милости чьей произойдёт отпущение всех грешников и снизойдёт вечное блаженство. Лёгкий вздох прозвучал для слуха чуждым звуком наполненным грусти, она не знала по чему грустил тот кто был рядом с ней, но несомненно верила что грусть подобную может порождать лишь лицезрение духовной слепоты тех кому они несли свои речи. Не было смысла грустить о себе и о тех, кто погибал за плечом твоим, ведь каждая из них живёт с надеждой и умирает. Смерть в её представлении была чем-то совершенно неизменно следующим по пятам в ожидании своего часа, и страшиться её не было не малейшего смысла. Тучи всё плотнее заволакивали небо и солнце полностью скрылось за их пеленой, отчего часовню затопил лёгкий полумрак, разгоняемый лишь отсветами огоньков, танцующих на фитиле свечи. Стоящий рядом на коленях человек при этом казался совершенно эфемерным бесплотным безликим призраком.